“Рвется мое сердце скорее принести пользу”

Роман Кызласов, один из первых руководителей кооперативного движения в Хакасии, на протяжении всей жизни вел дневники. К сожалению, большая часть их была конфискована сотрудниками НКВД во время обыска у него дома 11 ноября 1937 года. Роман Афанасьевич, арестованный в ту зловещую ночь, уже не вернулся.

По сути завещанием для его детей стали дневники, заблаговременно отданные Романом Афанасьевичем на хранение родителям жены. Уцелевшие хроники охватывают период с сентября 1920-го по январь 1924 года. Свидетельства времени и судеб заслуживают того, чтобы с ними — хоть вкратце — познакомился широкий круг читателей.

Путь в просветители

Роман, рано оставшийся без родителей, с восьми лет был пастухом, потом батраком. В девятнадцать стал шахтером на медном руднике Темир. Через год перебрался в уездный Минусинск, где работал дворником и кучером. После установления Советской власти молодой Кызласов душой поддержал большевиков.

А для Минусинского Совета, как позднее напишет его именитый сын — ученый Леонид Кызласов, каждый сочувствующий хакас, мало-мальски знающий русский язык, представлял большую ценность. С помощью таких людей можно было нести слово правды о новой жизни в хакасские аалы: “Многие представители новой власти справедливо полагали, что возрождение неграмотных и забитых трудящихся хакасов следует начинать с потребительской кооперации. Так в феврале 1918 года Р. А. Кызласов стал членом правления Синявинского общества потребителей и с этих пор всю жизнь был активным просветителем своего народа и участником кооперативного движения в Хакасии”. Эта деятельность была бы невозможна, если бы в те годы Роман Кызласов не стремился и сам знать как можно больше.

Даже снег жаловался на холод

Вот и свой первый дневник, заведенный в сентябре 1920 года, автор начал с сообщения о том, что его приняли на кооперативно-счетоводческие курсы в Красноярске. “С 27 сентября я начал учиться… Встретил старого товарища Михаила Торосова, он здесь в фельдшерской школе”.

Потом это имя еще не раз будет встречаться в дневнике: Михаил, Мишка, Миша… Для Романа он был другом, с которым можно было говорить обо всем на свете, а для нас стал личностью, оставившей яркий след в истории молодой автономной области.

Михаил Григорьевич с 1935 года возглавлял Хакасский облисполком. 17 октября 1937-го он был арестован по надуманному обвинению в руководстве контрреволюционной националистической организацией, а спустя семь месяцев расстрелян. Это произошло в Красноярске 13 июля 1938 года. А 21 июля там же был приведен в исполнение расстрельный приговор в отношении Романа Афанасьевича, объявленного членом той же националистической организации. В трагической точке сошлись судьбы друзей, преданно служивших Хакасии.

Но вернемся к дневнику. Читаем дальше. И снова взгляд задерживается на знакомом имени. “…Ходил к Одежкину на квартиру, долго у него сидел, много с ним говорили о прошлом и будущем… Я пил у него чай и поужинал”. Молодые люди, работавшие в системе потребкооперации, прекрасно знали друг друга еще по Минусинску. В Красноярске тесно общались.

Но спустя годы, как мы знаем, их пути-дороги разойдутся. Николай Одежкин отправится на учебу в Иркутск, а затем в Томск. В 1931 году, окончив медицинский факультет ТГУ, он вернется в Хакасию, чтобы начать поистине подвижническую деятельность врача и организатора здравоохранения. Роман же Кызласов в то время еще будет учиться в Ленинграде. Первый хакас с высшим экономическим образованием, он вернется домой в 1934 году, где сначала будет работать заместителем председателя правления Хакасского облпотребсоюза, а потом и возглавит эту организацию. Все это еще будет.

Пока же на календаре 1920 год. Суровые будни Красноярска. 30 октября автор дневников отметил, что “сегодня мы, все курсанты, пошли на берег Енисея около железнодорожного моста…” Топить печки в общежитии, где даже “окна замерзли”, нечем было. Вот молодых людей и отправляли на Енисей: они взламывали лед, вылавливали бревна и пилили их на дрова. Чуть позже из-за жуткой нехватки топлива в городе курсанты “перетащили …парты и шкафы из гимназии в свое общежитие”. Там “топили мало-мало”, но все-таки топили. В гимназии же, обделенной драгоценными чурками, можно было окоченеть. Тем более что к концу ноября мороз в Красноярске окончательно рассвирепел: “Под ногами снег хрустит, как будто жалуется на холод”.

Другая напасть заключалась в том, что “город совсем не имел хлебного запаса. В последнее время из Минусинска хлеб на мелких подводах перевозят солдаты”. Курсанты жили впроголодь. “Утром ничего не едим. В обед получаем хлеб и суп. От обеда оставляем полфунта хлеба (примерно двести граммов. — В. С.) на вечерний чай”. “На базаре есть кое-что, но не по нашим карманам”.

Несмотря на отчаянную бедность, романтики новой жизни хоть изредка, но находили возможность устраивать праздники. “5 декабря у нас был вечер, сделали складчину, собрали деньги, купили на базаре сахар, орехи и дрожжевое тесто. Испекли булочки. На вечере были лекторы… Я пригласил Одежкина с мандолиной. Он играл и танцевал с шести часов до часу ночи. Выходили с декламацией несколько человек, пели, танцевали, пили чай”. Вот оно, очарование скромных вечеринок!..

Доброе зерно упало на фыркальскую почву

Курсы предусматривали практику в глубинке. Наш земляк был командирован губнарпросом для организации изб-читален в Усть-Фыркальскую волость Минусинского уезда. Дорожных приключений с лихвой хватило. Впрочем, прежде чем его поезд со станции Красноярск тронулся, практикант сутки — а это было 26 декабря — просидел в битком набитом вагоне (“много было солдат, едущих домой”). Железная дорога жила по неведомому пассажирам расписанию. С горем пополам Кызласов добрался до станции Негляден. А оттуда до деревни Степная четыре версты шел пешком.

Вынужденные ночевки в деревнях и селах — в ожидании подвод — позволяли ему заводить знакомства с крестьянами. В Солгоне, например, приезжему пожаловались на то, что “разверстка собачьих шкур и туш” превращает “их в убийц”. В Покровке же, где жили малороссы, и без слов была очевидна крайняя бедность: “…даже ночевать негде”, “избушки маленькие и грязно”, “в избе телята и овцы”. Тем не менее и там он кропотливо собирал сведения о нуждах людей.

Лишь 2 января 1921 года командированный добрался до Фыркала, где не было “никаких культурно-просветительных учреждений, одна школа на всю волость, и то одноклассная”. А вечером следующего дня он провел собрание, на котором “сделал доклад о значении внешкольного образования”. Сразу же “выбрали людей для заведования избой-читальней… Поручили ходатайствовать перед отделом народного образования приобрести для читальни книги, газеты и проч.”. Этот же вопрос обсуждался и в Аешине. “Но, к сожалению, у них совсем нет людей, которые бы могли вести занятия. Решили пока оставить это дело”. Зато в аале Абумов доброе зерно, заложенное в выступлении Романа Кызласова на сельском сходе, упало на благодатную почву.

Из одного населенного пункта в другой он добирался на подводах, а то и пешком. Ночевал у разных людей. Например, в Трошкине — у Федора Ивановича Кокова. “Здесь народ такой хороший, гостеприимный. Я уже с красноярской голодухи здесь совсем потолстел. Кормят хорошо, масла, мяса сколько хочешь. Только здешнее население хлебом обнищало. Сами хлеб не сеют, достать неоткуда. Но все-таки есть масло, его меняют на чай. А на деньги не продают”. Очевидно, наблюдения практиканта были использованы в отчете о поездке. Инструкторам губисполкома, с их слов, он “дал очень богатый материал”.

Наперекор смуте зыбкого времени

Красноярский период в жизни Романа Кызласова отмечен неутолимой жаждой знаний. Штудирование специальных предметов (“Ох, любимое мое дело кооперация”) не мешало ему живо интересоваться всем, что лежало за их пределами. Слушать было кого. Например, ученый из Петрограда Окосовский читал лекции по искусству, архитектуре и поэзии западноевропейских стран. Н. К. Козлов, ученик знаменитого Пржевальского, потрясающе рассказывал “о Монголо-Сычулской экспедиции и мертвом городе Хаара-Хото”. А местная знаменитость Александр Шнейдер — ученый, яркий интеллектуал в третьем поколении — знакомил слушателей с музееведением и родиноведением. Александр Робертович, знавший просветителей и общественных деятелей Минусинского уезда, видимо, произвел впечатление на Кызласова. 29 января 1921 года тот записал: “Я с ним познакомился. Он просил всех курсантов написать о легендах и сказаниях, слышанных на местах. Я ему сказал, что мне желательно было бы достать книги С. Д. Майнагашева, где описывается жизнь инородцев Минусинского края”.

Уместно было бы сказать об отношении курсанта к личности Степана Дмитриевича Майнагашева. Роман Афанасьевич знал и ценил его научные работы, с почтением относился к его правозащитной и общественной деятельности на благо Хакасии. И даже смута зыбкого времени (Майнагашев, ошибочно приписанный к белобандитам, был расстрелян в 1920 году, о чем сообщил бюллетень Минусинского уездного ревкома и уездного комитета РКП(б) 29 апреля. — В. С.) не повлияла на мнение Кызласова о земляке. Позднее, 16 апреля 1922 года, он запишет в третьем по счету дневнике, что Степан Майнагашев — тот, кто “первый с болью в сердце за родной народ вступил на путь справедливости и просвещения”. И с горечью признается, что при упоминании о “безвременно погибшем С. Д. М. … сердце сжимается, слезы выступают”.

Это вдохновляющее слово “республика”

Роман Афанасьевич не просто сочувствовал сторонникам культурного подъема национальных окраин, но и сам стремился войти в их ряды. Мечты ввести на родине обучение в школах на “материнском языке” привели к тому, что 19 марта 1921 года он вошел в состав комиссии по созданию хакасского алфавита при губернском отделе народного образования. “Наметили комиссию из следующих лиц: Тодышев, Райков, Шулбаев, Итыгин, Кузьмин, …Милецкая, Инородцев и я”.

Знатокам истории советской Хакасии наверняка о многом скажет этот славный список. В нем, в частности, упомянуты Кирилл Тодышев (впоследствии он обретет известность как составитель первых учебников на хакасском языке и один из создателей Хакасского краеведческого музея) и Михаил Райков (адвокат, этнограф и лингвист, активно участвовавший в создании хакасской письменности).

Особо же хочется выделить Георгия Итыгина. Его имя ассоциируется с идеей объединения хакасов, шорцев и ойротов (алтайцев) в Тюркскую ССР. Но его мечта “оживить тайгу, вскрыть новые источники для новой промышленности” благодаря союзу родственных народов не нашла понимания наверху. А еще его имя символизирует этапы становления национальной автономии. В 1923 году, когда районы с хакасским населением были выделены в Хакасский национальный уезд, Георгий Итыгин возглавил уездный исполком, а в 1925-м, когда уезд преобразовали в округ, он был избран председателем Хакасского окружного исполкома. Значительные дела на этих постах, можно сказать, закладывались в пору его работы в Красноярске. Тогда он руководил хакасской секцией при губернском отделе народного образования.

Вопросы, касавшиеся просвещения, обсуждались и в частных беседах. Например, собирались у Николая Одежкина, и там Константин Худяков (с ним Кызласов особенно любил вести беседы о судьбах хакасского народа) горячо говорил о том, как важно будущей республике иметь подготовленные кадры. Представьте себе: еще не было никакой автономии, а слово “республика” уже вдохновляло людей! И при этом Кызласов всерьез размышлял о том, “каким путем возможно сохранение нашей национальности, переходящей к русской культуре”.

21 марта 1921 года выпускник кооперативных курсов, получивший на прощальной вечеринке пожелание “не отступать перед преградами и грозой”, выехал домой. Свое состояние он описал так: “…рвется мое сердце скорее принести какую-то пользу. Чтобы мой родной народ не оставался темным, забитым”.

Пешком на учебу

Но прежде чем начать работу в аалах, Роману Кызласову почти месяц пришлось провести в Минусинске. Уездный город, где ему надлежало изучить библиотечное дело, удивил не кипением общественной жизни (уж оно-то привычно), а тем, что на базаре “почему-то совсем не продают на деньги, все меняют”. Однажды, например, он “сменял на спички полчетверти хлеба и два калача на рубль, романовскими”.

Но вот подготовка по библиотечному делу завершена, в отделе образования документы и открытый лист на право проезда в волости выданы. В Синявинской волости ему поручили создать районную библиотеку, а в Усть-Есинской — ознакомиться со школьными мастерскими.

Работа в Синявино была в разгаре, когда подоспело еще одно поручение. Романа Афанасьевича уполномочили мобилизовать “мужчин, имеющих двухклассное училище, а женщин — одноклассное” на курсы хакасских учителей, которые открывались в Красноярске. Для этого он поехал в аалы Чарков и Аев, а оттуда с четырьмя мобилизованными направился уже в Минусинск. “Дорогой вязли в грязи, насилу вытащили телегу, дождь поливает… Заблудились, нечаянно попали в Тугужеков улус, здесь ночуем… на улице. Я всю ночь дрожал, как щенок”. А дальше пошли обычные задержки — то из-за отсутствия попутных подвод, то из-за того, что паром через Енисей унесло… На четвертые сутки пути переправились через реку и там, на правом берегу, им понадобилось провести еще полдня, чтобы дождаться проходящую подводу, сложить на нее вещи, а самим налегке идти до Минусинска. Но прежде благодарные пешеходы покормили лошадей.

Подготовила

Вера САМРИНА

(Окончание следует)