Не бросай меня, папа

Рассказ, который предлагается сегодня вниманию читателей, написал человек с очень динамичной судьбой: учитель физкультуры, истории, директор Шушенского музея-заповедника (в советское время), журналист, заместитель главы администрации Шушенского района, создатель музея Ивана Ярыгина в Сизой… Это еще не все, но последняя его “должность” — общественная. Юрий Анатольевич Иванов ныне руководит саяногорским литературным объединением “Стрежень”.

Он не новичок в литературе. Начал писать (правда, журналистские материалы) еще в шестидесятые годы, в газете “Красноярский комсомолец”, где был коллегой и другом известного писателя Валентина Распутина. Когда Юрий, как он выражается, “ушел на чиновничью работу”, Распутин ругал его за “измену” писательскому делу.

“Ругань” эта (как и множество других причин, конечно) активно сработала лишь к 1997 году. У Иванова вышло три сборника поэзии, три публицистических книги и “избранное”. Последняя в этом ряду — книга “Путь к вершине”, которую многие неофициальные рецензенты определяют как философскую прозу.

К должности руководителя объединения Юрий Анатольевич подошел тоже творчески. Кроме привычных чтений и обсуждений произведений местных литераторов, он стал устраивать литературные конкурсы. Тоже, заметим, немалый стимул к совершенствованию. В первом участвовали 12 авторов, во втором уже 20, а в нынешнем — сорок с лишним (по возрастным группам). Победителем в номинации “проза” стал сам Юрий Иванов с тремя рассказами: “Три дня”, “Две матери” и “Па-а-па-а-чи-и-ка-а-а!” Юрия Анатольевича, заботливого отца двух дочерей и дедушку четырех внуков, очень волнует тема сиротства детей, которых бросают отцы.

Па-а-па-а-чи-и-ка-а-а!

Возле детсадовской ледяной горки мальчики делили пластмассовую каталку:

— Отдай, моя очеледь, — тянул к себе седушку мальчик-крепыш.

— Не-ет, мо-о-я, — хныкал неурослый малыш, цепляясь за вожделенный кружок.

— Моя!

— Не-ет, моя! Я вот папе Диме скажу, он тебе, Вовка…

— А я, а я, тозэ папе Максиму… — как-то угасло, неуверенно пролепетал крепыш.

Девочка, наблюдавшая за спором мальчишек, подскочила ближе и выплеснула ядовитое:

— А папы-то у тебя, Вовочка, нету…

— К-как н-нету? — растерянно залепетал крепыш. — У меня есть папа Максим…

— А вот и не-е-ту-у, — уронив головенку на плечико, с насмешливым ехидством девочка продолжала травить Вову словесным ядом. — Твой папа ушел к другой тете, твоя мама моей сказала, по-о-ня-ял?!

Крепыш побледнел. Он выпустил каталку, силился что-то сказать, но не смог и, резко развернувшись, побежал в никуда, оглашая детсадовскую ограду громким, надсадно-недоуменным, отчаянным слезным ревом:

— Ма-а-ма-а-а!

Воспитательница догнала мальчика, склонилась, поцеловала в щечку и прижала к груди, пытаясь ласками погасить конвульсии нервного плача.

— М-мой п-па-па Максим в к-командиловке б-болеет, вот т-так!

О-он м-меня лю-ю-бит и я ево лю-блю-ю, вот так!

— Успокойся, Вовочка, успокойся… Папа твой, и никто тебя с ним не разлучит, понял?

После обеда, в сонный час, Вова спрятался в пододеяльную пещерку, озаботившись непониманием папиной командировки и болезни. Мальчик чувствовал, что мама утаивает от него что-то важное, сложное, огорчительное о себе и папе.

Многонедельную разлуку Вовы с папой мама долго объясняла его командировкой, а позднее — болезнью. Мальчик верил маме, но, страдая от разлуки с отцом, мучил ее ежедневными вопросами: “А когда папа вернется из командировки? А чем папа болеет? А зачем папа заболел в командировке? А почему мы не едем к папе в больницу?” Вова видел, понимал, что вопросы эти огорчают, раздражают маму, заставляют иногда отвечать ему с хмурью досады и даже злости…

А совсем недавно случилось неожиданное: в конце дня папа пришел в садик. Вова враз растерялся, засуетился, собираясь домой, а потом, опомнившись и недообувшись, не сдерживая нечаянной, окрыляющей радости, вдруг возлетел к отцу на грудь, прижался пылающим лицом к его прохладной щеке… Сердчишко ребенка часто и громко стучало в родную и вновь близкую, защитную папину грудь, как бы выговаривая за долгие, немалые утайные страдания, а может быть, детское сердце просило уже почти забытой мужской, отцовской, сдержанной, но необходимой ласки…

Чувства прорвали плотину скопившихся Вовиных слез, и они тихим, облегчающим душу потоком скатывались на одежду смущенного, чуть виновато озирающего его отца.

— Папа, папочка, ты не болеешь? — нервно вздрагивая и еще теснее вжимаясь в отца, лепетал мальчик. — Ты навсегда велнулся? Папочка, я так тоскливо скучал по тебе, так скучал… Папочка, я очень люблю тебя, не езди больше в командиловку…

— Успокойся, успокойся, сынок, — шептал отец, поглаживая Вову по голове вспотевшей ладонью.

Из садика он повел Вову незнакомой дорогой, но когда малыш спросил: “Пап, а куда мы идем?”, Максим ответил коротко и жестко:

— Куда нужно, туда и придем…

Возле одного из высоких домов мальчик увидел, как темно-белая кошка скрадывала двух голубей.

— Папа, почему кошка не за мышками, а за голубями гоняется?

— Может, поиграть хочет…

— А-а…

Они вошли в подъезд многоэтажного дома и поднялись на лифте. Папа открыл дверь квартиры, где оказалось много ремонтного мусора.

— Ты што ли здесь в командиловке болел, папа?

— Нет, не здесь…

— А где?

Отец промолчал, открыл шифоньер, достал детскую дубленку и коротко бросил:

— Примеряй!

Мальчик проворно снял шумно шуршащую, неутепленную, короткую курточку и с трудом втиснулся в новошубу. Обновка сдавила Вове плечи, ручонки почти до локтей выпали из рукавов, полы шубки не сходились друг с другом, однако мех мягко отеплил озябшее на ветру тело, и на вопрос папы, который вышел из кухни с шоколадкой в руках:

— Малая?

Мальчик, еще не осознавая, что дубленочку ему не носить, ответил:

— Она соглевательная…

— Снимай! — снова по-командирски скорострельно приказал папа.

Вову смущала, обижала некая нервная суетливость, холодная раздражительность отца, он не узнавал в нем того строгого, но заботливого родного человека, который до командировочной болезни постоянно был рядом. Вечерами они физкультурничали с папой на полу зала, а когда, лежа на диване, смотрели военные видики и разные мультики, обнимались, целовались и говорили друг другу “люблю”.

Когда при выходе из квартиры папа замыкал двери, из лифта на площадку стремительно выскочила молодица. Украшенная помадной улыбкой, она кинулась к Максиму, пытаясь окольцевать его руками, но он как-то неуклюже устранился от объятий и хмуро произнес:

— Это мой сын Вова…

— Ух, какой крепенький малыш, — пронзив холодным осверком взгляда мальчика, отчеканила молодица.

В лифте Вова спросил:

— А эта тетя — наша лодня?

— Нет, это моя подружка…

— А зачем подлужка?

— Вырастешь — узнаешь, — опечатал тему отец металлом голосового тона.

По дороге к родному дому Максим был сумрачен, беспередышно курил, молчал, ногами переступал затяжно, как будто его стопорил встречный ветер. Зато Вова щебетал счастливым воробышком. Он рассказывал отцу о новых игрушках, о занятиях в садике и о том, чему научила его мама.

— Я узэ все буквы знаю и сам читаю слова “мама” и “папа”, вот так!

— Молодец, Вовочка! — первый раз ласково, с раскрытой улыбкой посмотрел на сынишку отец.

— Пап, а ты чего остановился?.. Ох, и лада будет мама, что мы вместе плисли...

Максим окаменело стоял с полузакрытыми глазами, серая судорожная тень металась по его лицу. Он склоненно присел перед сыном, крепко обнял:

— Я, В-Вовочка, должен срочно снова ехать в к-командировку, п-поднимайся к маме...

Этот шепот отшатнул малыша из объятий, и когда он увидел, что лицо отца почему-то вспыхивает румянцем и гаснет бледностью, вскричал:

— И я с тобой в командиловку!

Отец молча приподнялся, тыльной стороной ладони попытался остановить слезный окат и, как будто чем-то обиженный, по-детски зашмыгал носом. Вова зацепился ручонками за ногу отца, словно абордажными крючьями, и, постанывая, заскулил:

— Не-е ухо-о-ди-и, па-а-пу-ля-я, не-е ухо-о-ди-и-и...

Максим тряхнул головой, отуманенной на какие-то мгновения отцовскими чувствами, и, разрывая духовную пуповину с родной плотью, неожидаемо с жесткой мужицкой силой выдернул ногу из ладоней слабеющего в мольбе сына...

Пока все дети спали, Вова в удушливой, темной пододеяльной ухоронке о многом успел передумать своим умишечком и принял решение сегодня же отправиться на поиски отца.

В полдник он выпил стакан кефира, а две конфетки и три печеньки завернул в бумажную салфетку и скрытно отнес в карман куртки с намерением передать больному отцу. Потом малыш зашел в медкабинет и попросил:

— Елена Николаевна, у меня папа болеет, дайте, позалуста, таблеточек и витаминок...

Врач подошла к мальчику, погладила по головке и с мягкостью ласкового погляда утешно сказала:

— Вылечим, вылечим мы твоего папу, Вовочка. Вот мама придет за тобой, расскажет, какой у него недуг, мы тогда и дадим вам таблеточек. А витаминки возьми, сам прими, договорились?

Мальчик взял из рук доктора два разноцветных витаминных шарика, зажал их в ладошке и вышел из кабинета понурым, неуспокоенным. Он затаился за углом в коридоре, утих движениями, а когда Елена Николаевна вышла из комнаты, Вова проворно скользнул мышкой в меддвери и наугад сунул в карманчик шортиков пару пузырьков с неведомой лечебной жидкостью и какие-то белые крупные таблетки в прозрачной упаковке. Его сердечко прыгало мячиком — он понимал, что совершает нечто непозволительное, наказуемое, но желание помочь отцу было превыше всего...

Во время игры в прятки Вова обежал здание садика, под его прикрытием спешно пролез в заборную дырку и затерялся в лабиринте переходов жилого микрорайона. Сейчас, когда беглец настороженно шагомерил к похожему дому, куда приводил его папа, он вдруг растерялся: пятнистой кошки и голубей не было, а подъезды походили друг на друга бетонными козырьками, коричневыми дверьми. На придомной скамейке сидела в шубе и валенках древнебабушка, усваивая оживительный природный воздух.

— А вы не знаете, где мой папа зывет? — спросил Вова старушку.

Бабуля поманила к себе малыша и попросила:

— Парень, ты слова-то мне позвонче, неторопко выкатывай — ухи у меня обленились, не слышат...

Вова приблизился к бабушке и повторил вопрос.

— А-а, вняла. В нашем дому-то много отцов, а твоего-то как звать-величать?

— Я Вова Лобов, а мой папа Максим Лобов, вот так!

Собеседница подумала и развела шубные руки:

— Кажись, в моем подъезде такой фамилии нету. Отец-то, что, с вами не живет?

— Мой папа всегда с нами живет, а тепель он болеет и я лечить его буду, я таблеточки и пузыльки плинес...

— Эвон дела-то каки, дак родитель-то, может, в больнице?

— Мама говолит, што мой папа в длугом голоде болеет — она меня обманывает, он у подлузки зывет и болеет, я у них был, вот так!

— Ну, парень, загадал ты мне загадку... Ты дом-то свой найдешь? — зашевелилась, оживляясь глазами, бабушка.

— Найду...

— Вот и ступай домой, Вовочка, а я поспрашиваю о твоем папе, и как только он отыщется — тебе сообщу, уразумел?

— Улазумел... — всхлипнул малыш и бросился к ближнему подъезду.

В тот памятный день они с папой поднимались на лифте, но сейчас мальчик устремился вверх по лестнице: он не знал, на каком этаже была квартира, не запомнил ее номера и особенностей дверей. Уже на втором этаже Вова решил звонить подряд во все квартиры, надеясь таким путем отыскать своего папу. Возле первой двери он не смог дотянуться до кнопки звонка и постучал в нее кулачком. Дверь была металлической, рукавица глушила удары. Тогда он снял рукавичку и стал стучать костяшками согнутых пальцев, однако звук тоже был глуховатый, а бить сильнее больно... В одном из карманов куртки Вова отыскал игрушечного солдатика из металла и снова атаковал неотзывную дверь. Вдруг щелкнул замок соседней двери, и из щелочки:

— Тебе чего надо?

— Я своего папу Максима Лобова ищу...

— В этой квартире бабушка с дедушкой живут, не стучи...

Щелочка ужалась, и от резкого хлопка ойкнул замок. Вова огорченно вздохнул, опал плечами, подумал и поднялся на площадку следующего этажа. Взгляд малыша запнулся за пластмассовое ведро с мусором. Он подставил его к двери и дотянулся до звонка. Музыкальная мелодия быстро открыла дверь, и в ее проеме появился большой дядя:

— Слушаю вас, молодой человек...

— Я своего папу ищу, Макси...

Внезапно выскочившая из-за спины хозяина огромная страшная собачья морда с рыком из ощеренной пасти оборвала мальчика на полуслове. Окат охладного страха смял его в полуприсед, плавочки наполнялись мокрым теплом, и струйки покатились к подрагивающим коленям.

— Не пугайся, малец, Рэкс умный, детей не обижает. А вот папы твоего у нас однозначно нет, — иронично улыбаясь, изрек большой человек и захлопнул дверь.

Когда загасло пламя страха, Вова перенес ведро с мусором к соседней двери. Дотягиваясь до звонка, он как-то неловко повернулся, ведро наклонилось, скользнуло, и мальчик боком упал на бетонный пол площадки. Несколько мгновений он лежал недвижно, в забывчивости... Потом, открыв глаза, пошевелился и вскрикнул от отемняющей боли в правом плече. Еще не понимая, что с ним произошло, мальчик встал на колени, его голову обносило отемью боли и тошноты, плечо горело жгучим огнем... Вова стонал, тихие слезы катились по пылающим щекам. Он поднял ведро и собрал в него мусор. Обломок металлического кухонного ножа малыш оставил себе и, поднявшись, постучал им в дверь. На стук никто не отзывался.

Вова прислонился к холодной железной двери мокрым горячим лицом, немного подождал, чуть-чуть поразмыслил и поднялся выше. Здесь малыш снова воспользовался обломком ножа и усилился настойчиво стучать в первую на своем пути дверь. С резким скрипом, как с криком, широко распахнулась дверь, и на площадку выскочил оголенный, прикрытый только трусами, пьяный мужик:

— Ты чего, гаденыш, хулиганствуешь, а? — зло ужалил он ребенка.

— Я своего папу ищу, Максима Ло...

— Какого еще папу? — не давая договорить, зарычал пьяный. — Покоя от вас, пакостников, нету.

Он цепко ухватил Вову за капюшон куртки, дернул и грубо потащил вниз по лестнице. Мальчик завопил от боли, и его сознание окутал мрак тишины.

Еще на пути из тьмы забытья Вова ощутил прикосновение к лицу чего-то нежного и теплого. Он приоткрыл веки и увидел кошку, которая лизала его соленую от слез щеку. Малыш непроизвольно отпрянул от нечаянной ласки и увидел, что это та самая пятнистая охотница за голубями, которую он видел, когда был с папой.

— Кысанька-а, — обрадовался, улыбнулся малыш и погладил кошку ладошкой левой руки. “Если кыска здесь, значит, и папу я, может, найду”, — радостью плесканулось его сердце.

Вова осмотрелся и понял, что лежит на площадке первого этажа. От подъездных дверей тянуло холодом, и он попытался встать, чтобы подняться повыше. Однако одна нога отказалась ему повиноваться. Постанывая и подвывая, малыш на коленях стал одолевать ступени, отталкивающие его холодом и болью. Кошка следовала за ребенком, громко мяукала, то ли сострадая Вове, а может, призывала людей, чтобы ему помочь.

На какой-то ступеньке, отдыхая оболюченным телом, малыш затих... И когда кошка прильнула к нему и, мурлыкая, стала лизать остылые руки, Вова забылся нервной, чуткой полудремой. “Вот найду папу, — искорками вспыхивало в его сознании, — вылечу и уведу домой...”. Кошка успокоилась у ребенка на груди, ближе к лицу, и умиротворенным, сочувственным мурлыканьем помогла ему из полусна переплыть в чуткий стрессовый сон...

Вова вдруг с оторопью удивления, в зыби сонного дива увидел сизокрылого большого голубя с лицом своего папы, а сам он оказался маленьким черно-белым котенком. Голубь не обращал внимания на котенка-Вову и выискивал клювом в траве что-то съедобное. Котенок стремился сблизиться с голубем-папой, но тот каждый раз отлетал, отдалялся... Потом рядом с голубем опустилась голубица, и в ней Вова узнал папину подружку. Они ворковали, не обращая внимания на котенка, отдаляясь от него в совместных перелетах все дальше и дальше...

Удушливый неприятный запах погасил сонное наваждение Вовы. Он вздрогнул, вспыхнул глазами и, увидев перед собой грязное, заросшее щетиной, синюшное от кровоизлияний лицо, испуганно оторопел. Защитительный вскрик “мама!” перехватил дыхание, онемил ребенка. Бомж усилился улыбнуться распухлыми, окровавленными губами, но остаточные редкие ржавые зубы перекосили его лицо в еще более страшную гримасу. Вова с ужасом отшатнулся, частой мотоциклетной оторопью застрекотало сердчишко... Отчаянье пробило спазму горла, и мальчик завопил спасительно-привычное:

— Ма-ма-а-а!

Остатки сна мешали Вове воспринимать бомжа как человека. Он надвигался на него зловонным, реальным монстром-чудищем из фантастического видеофильма. И когда малыш понял, что рядом нет мамы, что спина прижата к холодной стене и щемящая боль в отказной ноге не дает вскочить, чтобы убежать, он, защищаясь, выстрелил последним, спасительным патроном:

— Па-а-па-а-чи-и-ка-а!!!

Голос молнией-пулей врезался в лестничную спираль. Ушибаясь о ступеньки, стены, железные решетки перил, голос рассыпался на мелкие, звонкие осколки, множился звуковым органным эхом, взывал, будил человеческое сострадание... В дребезге оскольчатых раненых звуков отдельной, пронзительно-отчаянной, надрывной высокой нотой звенела мольба-обращение к сердцу отца...

На этажах зашебаршили, запокряхтывали дверные замки, заскрипели равнодушные полутюремные двери, утаивающие сложную, затейливую жизнь человеческую...

Юрий ИВАНОВ

Саяногорск